Волгоградская областная универсальная
научная библиотека им. М. Горького
Поиск в электронных каталогах
Поиск
Форма входа
Логин
Пароль

Форма регистрации
Забыли пароль?
Календарь
2017 Октябрь
ПнВтСрЧтПтСбВс
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
3031     
Внимание! Опрос!
УвВнимание! Опрос!ажаемые пользователи!
Помогите намулучшить сайт ВОУНБ им. М. Горького!
Ответьте на наши вопросы>>
Актуально!
Портал
Яндекс.Метрика
Рубрика. "Забытый смех"
А. И. Герцен
Москва и Петербург
И вы туда же, любезные друзья, сердитесь, что, усевшись на береге Волхова, говорю об одном прошедшем, как будто у нас нет настоящего… <…> Тут я вас остановлю. Я потому именно стал говорит о прошедшем, что мне кажется, мы и в нём не жили, а только кой-как существовали. Но, пожалуй, в сторону прошедшее!

Говорить о настоящем России, значит говорить о Петербурге, об этом городе без истории в ту и другую сторону, о городе настоящего, о городе, который один живёт и действует в уровень современным и своеземным потребностям на огромной части планеты, называемой Россией. Москва, напротив, имеет притязания на прошедший быт, на мнимую связь с ним; она хранит воспоминания какой-то прошедшей славы, всегда глядит назад, увлечённая петербургским движением, идёт задом наперёд и не видит европейских начал оттого, что касается их затылком. Жизнь Петербурга только в настоящем; ему не о чем вспоминать, кроме о Петре I, его прошедшее сколочено в один век, у него нет истории, да нет и будущего; он всякую осень может ждать шквала, который его потопит. Петербург – ходячая монета, без которой обойтиться нельзя; Москва – редкая, положим, замечательная для охотника нумизма, но не имеющая хода. Итак, о городе настоящего, о Петербурге.

Петербург – удивительная вещь. Я всматривался, приглядывался к нему и в академиях, и в канцеляриях, и в казармах, и в гостиных, – а мало понял… <…> я не нахожу средств разгадать загадочное существование города, основанного на всяких противоположностях и противоречиях физических и нравственных… Это, впрочем, новое доказательство его современности… <…>

С того дня, как Пётр увидел, что для России одно спасение – перестать быть русской, с того дня, как он решился двинуть нас во всемирную историю, необходимость Петербурга и ненужность Москвы определились. Первый, неизбежный шаг для Петра было перенесение столицы из Москвы. С основания Петербурга Москва сделалась второстепенной, потеряла для России прежний смысл свой и прозябала в ничтожестве и пустоте до 1812 года. <…> К Петербургу она не питала негодования, напротив, тянулась всегда за ним, перенимала и уродовала его моды, обычаи. Всё юное поколение служило тогда в гвардии; всё талантливое, появлявшееся в Москве, отправлялось в Петербург писать, служить, действовать. И вдруг эта Москва, о существовании которой забыли, замешалась со своим Кремлём в историю Европы, кстати сгорела, кстати обстроилась; её имя попало в бюллетени великой армии, Наполеон ездил по её улицам. Европа вспомнила о ней. <…> Нашлись добрые люди, которые подумали, что такой сильный толчок разбудит жизнь Москвы; думали, что в ней разовьётся народность самобытная и образованная, а она, моя голубушка, растянулась на сорок вёрст от Троицы в Голенищеве до Бутырок, да и почивает опять. А уж Наполеона не предвидится!  

В Петербурге все люди вообще и каждый в особенности прескверные. Петербург любить нельзя, а я чувствую, что не стал бы жить ни в каком другом городе России. В Москве, напротив, все люди предобрые, только с ними скука смертельная. <…> Русское барство не знает комфорта, оно богато, но грязно, оно провинциально и напыщенно в Москве, и оттого беспрерывно на иголках, тянется, догоняет нравы Петербурга, а Петербург и нравов своих не имеет. Оригинального, самобытного в Петербурге ничего нет, не так, как в Москве, где всё оригинально – от нелепой архитектуры Василия Блаженного до вкуса калачей. Петербург – воплощение общего, отвлечённого понятия столичного города; Петербург тем и отличается от всех городов европейских, что он на все похож; Москва тем, что она вовсе не похожа ни на какой европейский город, а есть гигантское развитие русского богатого села.

В Москве мёртвая тишина; люди систематически ничего не делают, а только живут и отдыхают перед трудом… <…> В Петербурге вечный стук суеты суетствий, и все до такой степени заняты, что даже не живут. <…> У петербуржца цели ограниченные или подлые; но он их достигает, он недоволен настоящим, он работает. Москвич, преблагороднейший в душе, никакой цели не имеет, большею частью доволен собою… <…>

Москвич любит кресты и церемонии, петербуржец места и деньги; москвич любит аристократические связи, петербуржец – связи с должностными людьми. <…>

Молодой москвич не подчиняется формам, либеральничает, и именно в этих либеральных выходках виднеется закоснелый скиф. Этот либерализм проходит у москвичей тотчас, как побывают в тайной полиции. Молодой петербуржец формален, как деловая бумага, в шестнадцать лет корчит дипломата и даже немного шпиона, и остаётся твёрд в этой роли на всю жизнь. <…>

В судьбе Петербурга есть что-то трагическое, мрачное и величественное. <…> Небо Петербурга вечно серо; солнце, светящее на добрых и злых, не светит на один Петербург; болотистая почва испаряет влагу, сырой ветер приморский свищет по улицах. <…> В судьбе Москвы есть что-то мещанское, пошлое: климат не дурён, да и не хорош, домы не низки, да и не высоки. <…>

Петербург поддерживает физически и морально лихорадочное состояние. В Москве до такой степени здоровье усиливается, что органическая пластика заменяет все жизненные действия. В Петербурге кроме коменданта Захаржевского нет ни одного толстого человека, да и тот толст от контузии. Из этого ясно, что кто хочет жить телом и духом, тот не изберёт ни Москвы, ни Петербурга. В Петербурге он умрёт на полдороге, а в Москве из ума выживет. <…>

Пророчат теперь железную дорогу между Москвой и Петербургом. Давай Бог! Чрез этот канал Петербург и Москва взойдут под один уровень, и, наверно, в Петербурге будет дешёвая икра, а в Москве двумя днями раньше будут узнавать, какие номера иностранных журналов запрещены. И то дело!

Новгород, 1842. 



Граф Бенгальский
  Ищите женщину

Ищите женщину во всем, что чисто, ясно, 
Как чист весенний день, как ясен неба свод, 
Во всем, что радостно, безгрешно и прекрасно, 
Везде, где нет нужды, нет горя и забот!..
 
Ищите женщину во всем, что грязно, мрачно, 
Как грязен тучи цвет, как ночь без звезд мрачна, 
Во всем, что холодно, порочно и невзрачно, 
  Везде, где сеет зло и слезы сатана!.. 

  Ищите женщину во всем, что ваши очи 
  Слезами радости заставило блеснуть, 
  Во всем, что вызвало молитву в тихой ночи 
 И облегчило грудь, измученную грудь!.. 

Ищите женщину во всем, что выжмет слезы, 
Слезу отчаянья из ваших грустных глаз, 
Во всем, что разобьет мечты, развеет грезы, 
Как жерновом, нуждой к земле придавит вас!.. 

Ищите женщину и на земле, и в небе, 
И в мире сказочной фантазии своей, 
В той радужной стране, где о насущном хлебе 
Забота не темнит и не печалит дней!..
 
Ищите женщину и там, где вы хотите 
Ее всегда найти, и там, где вы найти 
Ее не думали... Везде ее ищите, 
Везде, –  на каждой пяди вашего пути.
 
Ищите женщину: везде, неудержимо 
В любую щель она прокрадется, войдет... 
Ищите женщину, не пропускайте мимо… 
Но горе будет вам, коль вас она найдет!.. 



В. П. Городня
Баба

– Иль ты! Бабе уступил место. Чай такой же пятачок заплатил, как и она, – насмешливо заметил пьяный мастеровой, обращаясь к своему тоже подвыпившему соседу после того, как в полный вагон конки (трамвая) вошла баба-крестьянка и стала высматривать в дверь, не найдется ли там свободного местечка, а один из крестьян, пожилой, но крепкий мужик, уступил ей свое место.
Посмотрел этот на озорника-мастерового пытливо так, что товарищи его переглянулись и стали пересмеиваться, и начал с площадки через дверь отчитывать мастерового.
– Понимаешь ты тоже, как я на тебя посмотрю! Глаза залить водкой, это точно, твое дело! «Бабе» место уступил! Эх ты! Сам-то ты хуже бабы. Разве я человек был бы без бабы? – и принужденно он захохотал при этих словах.
Взоры всех пассажиров направились к нему и все стали прислушиваться. Только шум трамвая да расчеты кондуктора мешали голосу мужика внятно долетать до ушей.
– Да у тебя дома баба-то есть или нет? Вижу, что нет: была бы у тебя дома баба, ты, чай, не так бы отзывался о бабах. Не ругаться бабой надо, а уважать бабу надо. Озорник ты, больше ничего!
– Да ты замолчи, не ругайся, – огрызнулся мастеровой.
– Да чего не ругайся. Я учу тебя, дурака, а не ругаюсь. Какая мне польза ругать тебя дурака, а проучить – это резонт: дураком не будешь. У меня, к примеру, работа здесь, а дома с работой кто справляется? Та же баба. Да еще как справляется! И свое дело справит, и мое так не оставит. А я бы без нее свое бы дело справил, а ейное-то нет. Вот те и баба. Да и работа дома нужнее, чем моя здесь, потому дома порядок должен быть: какой дом без порядку? А кто его наведет? Все та же баба. Возвращусь это я домой, вижу порядок в доме. Как же мне не уважать бабу? Гость ли придет аль священник с крестом, баба и встретит честь честью (все чисто и прибрано), и напоит это она, и накормит. И приятно это мне, да и слава хорошая по селу идет. Вот те и баба. Потому она знает, как копейку к делу пристроить. А ты что? Деньгу добыть умеешь, а к делу ее не пристроишь. Да! К примеру, взять меня. Приехал я сюда на заработок, а баба дома осталась. У меня и сердце не болит: деньгу я добуду и бабе домой отошлю. А она деньгу к месту представит. А ты что? Посмотри на меня, посмотри на себя. На кого ты похож? Ты, вижу, мастеровой, зарабатываешь больше моего: потому ты мастеровой, оно понятно. А деньга-то твоя в кабак пошла; вот ты и грязный, и оборванный, в праздник не во что переодеться, и в вагон пьяный залез, вон весь вагон завонял водкой. Значит, это ты деньгу к месту представил? А я не хвалюсь, а все-таки ты посмотри на меня: я человек, а ты что? Скотина, больше ничего.
– Ну-ну, не ругайся, – виновато и тихо промолвил пьяный мастеровой.
Вагон перестал надоедливо звонить, заскрипел тормоз, вагон остановился. Стали выходить. Крестьянин на ходу закончил свою отповедь:
– Бабой и мир держится: без бабы и тебя бы не было на белом свете. А ты: «баба». Эх ты, не человек ты, я вижу, а туда же: «баба!».





А. П. Чехов
Глупый француз
(печатается в сокращении)
Клоун из цирка братьев Гинц, Генри Пуркуа, зашел в московский трактир Тестова позавтракать. 
<…>
В ожидании пока подадут консоме, Пуркуа занялся наблюдением. Первое, что бросилось ему в глаза, был какой-то полный, благообразный господин, сидевший за соседним столом и приготовлявшийся есть блины.
«Как, однако, много подают в русских ресторанах! – подумал француз, глядя, как сосед поливает свои блины горячим маслом. – Пять блинов! Разве один человек может съесть так много теста?».
Сосед между тем помазал блины икрой, разрезал все их на половинки и проглотил скорее, чем в пять минут…
– Челаэк! – обернулся он к половому. – Подай еще порцию! Да что у вас за порции такие? Подай сразу штук десять или пятнадцать! Дай балыка… семги, что ли!
«Странно…  – подумал Пуркуа, рассматривая соседа. – Съел пять кусков теста и еще просит! Впрочем. Такие феномены не составляют редкости… У меня у самого в Бретани был дядя Франсуа, который на пари съедал две тарелки супу и пять бараньих котлет… Говорят, что есть также болезни, когда много едят…».
Половой поставил перед соседом гору блинов и две тарелки с балыком и семгой. Благообразный господин выпил рюмку водки, закусил семгой и принялся за блины. К великому удивлению Пуркуа, ел он их спеша, едва разжевывая как голодный…
«Очевидно, болен… – подумал француз. – И неужели он, чудак, воображает, что съест всю эту гору? Не съест и трех кусков, как желудок его будет уже полон, а ведь придется платить за всю гору!». 
– Дай еще икры! – крикнул сосед, утирая салфеткой масляные губы. – Не забудь зеленого луку!
«Но… однако, уж половины горы нет! – ужаснулся клоун. – Боже мой, он и всю семгу съел? Это даже неестественно… Неужели человеческий желудок так растяжим? Не может быть! Как бы ни был растяжим желудок, но он не может растянуться за пределы живота… Будь этот господин у нас во Франции, его показывали бы за деньги… Боже, уже нет горы!». 
<…>
– Порядки, нечего сказать! – проворчал сосед, обращаясь к французу. – Меня ужасно раздражают эти длинные антракты! От порции до порции изволь ждать полчаса! Этак и аппетит пропадет к черту, и опоздаешь… Сейчас три часа, а мне к пяти надо быть на юбилейном обеде. 
<…>
Тут соседу принесли селянку. Он налил себе полную тарелку, поперчил кайенским перцем и стал хлебать…
«Бедняга… – продолжал ужасаться француз. – или он болен и не замечает своего опасного состояния или же он делает все это нарочно… с целью самоубийства… Боже мой, знай я, что наткнусь здесь на такую картину, то ни за что бы не пришел сюда! Мои нервы не выносят таких сцен!».
<…>
Пуркуа решительно встал из-за стола и подошел к соседу.
– Послушайте, monsieur, – обратился он к нему тихим, вкрадчивым голосом. – Я не имею чести быть знаком с вами, но тем не менее, верьте, я друг ваш… Не могу ли я вам помочь чем-нибудь? Вспомните, вы еще молоды… у вас жена, дети…
– Я вас не понимаю! – замотал головой сосед, тараща на француза глаза.
– Ах, зачем скрытничать, monsieur? Ведь я отлично вижу! Вы так много едите, что… трудно не подозревать…
– Я много ем?! – удивился сосед. – Я?! Полноте… Как же мне не есть, если я с самого утра ничего не ел?
– Да ведь не вам платить! Что вы беспокоитесь? И вовсе я не много ем! Поглядите, ем, как все!
Пуркуа поглядел вокруг себя и ужаснулся. Половые, толкаясь и налетая друг на друга, носили целые горы блинов… За столами сидели люди и поедали горы блинов, семгу, икру… с таким же аппетитом и бесстрашием, как и благообразный господин.
«О, страна чудес! – думал Пуркуа, выходя из ресторана. – Не только климат, но даже желудки делают у них чудеса! О страна, чудная страна!». 



В. И. Курочкин
На масленице
     Я выспался сегодня превосходно,
Мне так легко – и в голове моей,
Я чувствую, логично и свободно
Проходит строй рифмованных идей.
– Что ж? Пользуйтесь минутой вдохновенья.
Воспойте нам прогресс родной страны,
Горячие гражданские стремленья…
– Нет, господа, давайте есть блины.

– Мы шествуем путем преуспеванья,
Запечатлев успехом каждый шаг;
Рассеял свет победоносный знанья
Невежества и самодурства мрак.
Омаров уж осталось очень мало,
Аттилы уж нисколько не страшны.
Карайте их сатирой Ювенала!
– Нет, господа, давайте есть блины.

– Заметно уж смягчились наши нравы,
На честный смех нельзя уж нападать,
В свои права вступил рассудок здравый
И в корне зло преследует печать.
Уж на нее утихли все нападки,
Враги ее бессильны и смешны…
Раскройте нам все наши недостатки.
– Нет, господа, давайте есть блины.

– Во всем прогресс! С его победным ходом
В понятиях везде переворот.
Свершается слияние с народом.
Что чувствует в такие дни народ!
В своих стихах восторженно-свободных
Вы, как поэт, изобразить должны
Избыток чувств и радостей народных.
– Нет, господа, давайте есть блины.

Нет, господа, любя страну родную,
Стремясь к тому, чтоб каждый в ней был сыт, 
Я никого стихами не взволную
И портить вам не стану аппетит.
Мы круглый год и так себя морочим.
Уж если петь – так песни старины,
Давайте петь вино, любовь… а впрочем –
Нет, господа, давайте есть блины!
 




Брат Яков
(Эпизод из времен Ветлянской чумы)
Вокзал в ЦарицынеИз города Царицына в г. Москву едет мужичек. На станции Грязи, где, как известно, происходит скрещение поездов, мужичек, пересаживаясь из поезда в поезд, никак не может попасть в вагон 3-го класса. Куда ни сунется – везде его гонят.
– Пошел вон! Куда лезешь?
– Ведь вот, поди ж ты, прости Господи, ничего не поделашь… 
Наконец кое-как находит 3-й класс. Усаживается. Против него сидит какой-то господин с газетой, затем барышня, офицер, вообще публика более интеллигентная. Смерть мужичку поговорить хочется, да не с кем – «компания все не подходящая». Мужичек немного выпивши. Раздается свисток, поезд трогается. Мужичок начинает улыбаться.
– Чего это ты? – обращает на него внимание визави.
– У! (подражание свистку локомотива).
– Что такое?
– У-у!!
– Да что такое?
– У-у!!! Славно настроили… дай Господи…
– Что настроили?
– Железну дорогу… (Икает). У-у! Сичас станция! Кабак значит… дай Господи, славно настроили… А в прежнее время… вы господин хороший? Понимать меня можете?.. от города Царицына до пер… (Икает) пер… перво… (Икает) пер… во… престольный град Москва… осьмнадцать сутков.
– Что такое?
– Так точно-с. Осьмнадцать сутков – больше ничего!
– Да что восемнадцать суток-то?
– Осьмнадцать сутков… в грязú по гужи – во-о! (Икает). А теперь сичас это: у-у! Станция – кабак! Грейся, народ православный!.. Дай Господи, славно настроили…
– Да ты сам откуда?
Царицын– Я тоись? Я сам царицынский… вы господин хороший? Понимать меня можете?.. Город такой на Волге есть, Царицын прозывается… город Ца-ри-цын, Ца… (икает) ца… (икает) цар… цар… ицын… Царицын город больше ничего-с!
– У вас там в Царицыне чума?
– Чего-с?
– Чума, чума! Народ чумеет.
– Чумеет – это верно.
– Вот, в газетах пишут.
– Народ чумеет – это точно, страсть как чумеет, тоись вот как, чуме-е-ет – больше ничего-с!
– Когда же это началось?
– Чего это?
– Когда чума на вас напала?
– Давно это, вашескородие… испокон веку.
– Что ты чепуху городишь?
– Верно. Дозвольте, вашескородие… Вот вы господин хороший? Понимать меня можете?.. Чумеет народ – верно, вот как чумеет… а только, так будем говорить, все это больше от начальства.
– Как от начальства?
– А так. Скажем к примеру… да вот… вы господин хороший, понимать можете… Брат у меня есть, вашескородие… Яков прозывается… (Икает). Брат мой Яков… (икает) единокровный, единоутробный брат мой Я… Яков – больше ничего-с!
– Ну?
– Ну, и… брат мой Яков, значит, духовный портной и… маленечко зашибает (жест), вся наша фамилия зашибает – ну и он тоже… И вот, идет брат мой Яков по городу Царицыну… идет это он, идет, никого не трогает…потому как его никто не трогает – и он никого не трогает. И надо это брату моему Якову иттить в гору! Вот брат мой Яков и говорит… сам себе, значит, говорит… чего это я, говорит, буду иттить в гору – утруждать сам сибе? Как я, говорит, здешний житель, царицынский обыватель, лягу я, говорит, здесь в канаву и буду лежать. Сказал это брат мой Яков, точно – лёг. Лёг и лежит. И никого не трогает, потому как его тоже никто не трогает. Который ежели из наших царицынских идет мимо, видит брат мой Яков лежит – пес с им, пущай его лежит! И вдруг приезжают это из города Питербурха дохтур и десять человек хвéршалов!.. Вашескородие… вы господин хороший? Понимать меня можете?.. Десять человек – шутка!.. И берут это они моего брата… (всхлипывая) единокровного, едино… утр… утроб… наго брата моего Якова… берут и трут.
– Как «трут»?
– Так. Щёткой трут… по голому месту… Ну, и как встёрли его, он точно – зачумел! Тоись во-как зачумел, даже очнулся! Очнулся и сичас… которые это десять человек хвéршалов… развернулся да в рыло – хлясь! Одного, другого… Они это, от его как побегут, а он от их… И бежит это брат мой Яков по городу Царицыну как есть в своем виде, остановить его никак невозможно.
– Как это «в своём виде»?
– Так значит, как есть… безо всего… нагишом.
– Почему же остановить его невозможно?
– Не приказано.
– Как, не приказано?
– Так, не приказано. Из Питербурха… приказ такой… прямо в ём сказано: ежели, говорит, которое… оченно строго.
– Однако же в газетах пишут, что у вас человек полтораста в сутки умирает.
– Много ли?
– Полтораста.
– Мало.
– Как мало?
– Так, мало… По грехам нашим мало. У нас ведь какой народ… (Икает). Вашескородие… вы господин хороший? Понимать меня можете?.. У нас народ… (икает) вот у нас какой народ… волжский… одно слово, жох народ – больше ничего. У нас ведь вот как… утром к заутрени в колокол бом!.. (Икает)… а мы все в кабак!  Вот мы какие… Вечером ко всенощной брязь!.. а мы во-во-во… все в кабаке сидим! Да… сам Господь Бог глядел, глядел на нас… дóхните вы, говорит, все до единого… нет вам моего произволения… (Услышав свисток локомотива, улыбается). У-у!! Станция – кабак значит! Грейся, народ православный… дай Господи… (Крестится)… славно настроили…
Поезд подходит к станции.
Н. В. Андреев-Бурлак
Created by Ulyev
© Волгоградская областная универсальная научная библиотека им. М. Горького
При полном или частичном использовании материалов ссылка на сайт ВОУНБ им. М. Горького (www.vounb.volgograd.ru) обязательна